Если бы 10 лет назад кто-то сказал Илье Чабовскому (творческий псевдоним героя) из Бреста, что он попадет на Окрестина за поддержку Украины и будет донатить ВСУ, он бы ни за что не поверил. На тот момент ярый сторонник «русского мира», он приветствовал аннексию Крыма и даже всерьез раздумывал, не поехать ли воевать на Донбасс. Что заставило кардинально изменить точку зрения? Об этом Илья рассказал «Зеркалу».
«Все нарративы Соловьева и Киселева в моей речи присутствовали»
Илье 30, он вырос в Бресте в обычной семье: мама — домохозяйка, папа — рабочий. Жесткого воспитания дома не было: ремнем не били, в угол не ставили. При этом, говорит, сколько себя помнит, в семье активно смотрели российское телевидение.
— Мои родители всегда были в парадигме триединой Святой Руси (идея единства трех народов — беларусов, украинцев и русских. — Прим. ред.), — описывает беларус. — Все было исключительно через призму единого братского народа. Всегда дома шли российские новости. Украинское ТВ тоже было, но только развлекательные шоу вроде «Украина мае талант», «Х-фактор» и так далее (я даже украинский язык по ним выучил). А что касается новостей — только российские, лишь такое восприятие мира.
Беларусское телевидение в семье также иногда включали, однако молодой человек называл его «потешным» и практически не смотрел. Не сильно интересовался он и политическими событиями внутри страны. Выборы 2010-го, протесты 2011-го — все прошло мимо. В тот период парень жил своей жизнью — кроме учебы в школе организовывал флешмобы в Бресте, занимался видеосъемкой.
— Для меня Минск был каким-то тридевятым царством. Я видел, что там происходит что-то, но мне было пофиг. Только уже потом, спустя годы, понял, откуда этот закон о пикетировании, почему нам запретили флешмобы, почему за нами тогда ходил ОМОН, хотя ничего такого не происходило — например, куча подростков водила огромный хоровод и ничего не нарушала. Я только спустя годы осознал, что, оказывается, был нарушителем еще с 2010 года. Когда ты еще ребенок, не воспринимаешь это все всерьез. Хотя у меня в окружении уже тогда были 15-летние, которые активно протестовали. Я считал их немножечко сумасшедшими и не понимал, зачем они это делают.
В 2012 году Илья поступил на юрфак БрГУ им. Пушкина, выбрал специальность «госуправление и экономика». Одногруппники у него были абсолютно аполитичными. А у сокурсников из команды КВН факультета оказались взгляды, противоположные его картине мира.
— Я был фактически единственным с русскомирской позицией, — говорит брестчанин. — Но тогда это не было все так обострено. Мы много шутили по этому поводу. Я говорил им: «О, бандеровцы». Они мне: «О, ватник», — и было нормальное общение.
Ситуация обострилась в 2014 году. События в Украине Илья воспринимал сквозь призму российской пропаганды и поддержал аннексию Крыма.
— Как я только не называл украинцев. Укропы, укробандеровцы, укронацисты, хунта — все нарративы Соловьева и Киселева в моей речи присутствовали. И это самое безобидное я сейчас говорю, не хочу повторять весь тот хейтспич, — описывает он. — Я рассуждал: вот бы поехать в Крым, отметить вместе со всеми. Была же постоянно еще накачка с телека: великая Россия, Русь-матушка — вот это вот все. Я был настолько эмоционально заряжен, что рассуждал о том, чтобы ехать воевать на Донбасс за «русский мир». Такое было настроение. Надо ли говорить, что вместе с рускомирством я был очень патриархален, поддерживал сексизм, ксенофобию, гомофобию. И это несмотря на то, что у меня были тоннели в ушах и крашеные волосы. Такое было настроение.
«Никогда не был фанатом Лукашенко в отрыве от России. Когда он поворачивался лицом к ней, я всегда его хвалил»
Анализируя сейчас тот период, Илья отмечает, что благодатной почвой для российской пропаганды стали детские воспоминания об Украине.
— Мы ездили в Украину много раз еще до Майдана (речь о событиях 2013−2014 годов. — Прим. ред.), после я там не был, — описывает беларус. — И вот мы бывали в Ковеле, Западной Украине, говорили там по-русски. И я столкнулся с украинским национализмом. Однажды какой-то сумасшедший дед агрессивно себя повел, орал на нас: мол, говорите по-украински, что вы тут понаехали. Потом мы ездили на свадьбу к родственникам-украинцам, которые тоже косо смотрели на то, что мы говорим по-русски. Родители это обсуждали, в том числе и со мной. И это отложилось в моей голове. Поэтому, когда российская пропаганда начала говорить, что «на Украине националисты», я легко поверил.
При этом, замечает Илья, он ездил подростком и в Россию, и не только в Москву, и то, что там видел, его не впечатляло.
— Я бывал на 100 км восточнее Москвы, в Петушках, электричка Москва — Петушки, как в известном произведении (речь о книге Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки». — Прим. ред.), город Владимир и окрестности Смоленска, — рассказывает он. — Это был культурный шок. Мне было страшно и неуютно. Никогда не забуду лужи размером с маленькие озера в Петушках, из-за которых водитель такси не мог подъехать к подъезду. Разруха, свисающая клочьями черная от гнили минвата на домах, отсутствие тротуаров и бордюров. В Беларуси городок такого же размера по сравнению с этим выглядел футуристической вершиной цивилизации. У нас любая самая бедная деревня, к которой толком дороги нет, выглядит лучше, чем Петушки с населением в 10 тысяч. Остальные места, даже культурно значимый Владимир, были не сильно лучше. Ну и в целом общая атмосфера мне очень не понравилась. Москва тоже. Как-то все нервно и агрессивно повсюду.
В те годы отношения с друзьями по КВН у Ильи обострились — доходило до жесткой ругани. Его «русскомирскую» позицию не поддерживали, с ним спорили и пытались переубедить. Но при этом продолжали общаться: объединяла тема — высмеивание беларусских чиновников.
— Я никогда не был фанатом Лукашенко в отрыве от России. Когда тот поворачивался лицом к ней, я всегда его хвалил. Тем более после пугалок украинского Майдана у меня вообще не было сомнений. Да и убеждение «кто, если не он» и «зачем менять того, кто работает» у меня тоже присутствовало. Поэтому в 2015 году я вместе с родителями пошел на избирательный участок и проголосовал за него, — объясняет Илья. — Но у меня не было такого, что он мессия. Я был не очень идеологизирован: митинги, сборы, прочие мероприятия — всегда ржал над этим в школе. Поэтому с друзьями находили общие точки в том, что мы насмехались над беларусской конъюнктурой. Но расходились во взглядах на Россию и Украину, на оппозиционное движение, на то, как нужно с конъюнктурой бороться. Я считал, что не нужно быть против власти, ее можно изменить изнутри, нужна мягкая сила.
Общение с людьми, у которых противоположное мнение, имело накопительный эффект. По словам Ильи, у него потихоньку стали появляться сомнения. Так, еще в 2015 году парень впервые задумался о своих взглядах, когда ему попалось видео с парада в России.
— Я тогда нашел видео какого-то американского блогера, — вспоминает он. — Там стоял маленький мальчик в военной форме и отдавал приветствие марширующим солдатам. Они увидели и стали ему тоже отдавать приветствие. Этот американский блогер был восхищен. А я тогда, помню, встал и почти что с рукой у сердца начал плакать. И тут у меня мысль: а что происходит? Почему я реагирую так, будто я северокореец, который увидел Ким Чен Ына? Вытер слезы, думаю: какая-то фигня, что-то не то, — и выключил видео.
«Считал, что в госструктурах не могут же дураки работать и они знают, как лучше»
После университета Илья точно понял, что не хочет работать по специальности, и заочно поступил в Академию искусств на режиссера телевидения и кино. Параллельно устроился на Брестское телевидение в молодежную программу. Говорит, мечтал делать собственные большие проекты, прикидывал, что через пять лет сможет работать на ОНТ. Спустя какое-то время его взяли на «ВоенТВ» — профильный телеканал Министерства обороны. И в 2017 году Илья Чабовский переехал в столицу.
— Не то чтобы работа в Минобороны была моей мечтой. Просто хотел уехать, потому что в Бресте стало скучно, жить с родителями тоже не хотелось. Я любыми способами стремился в Минск. А на «ВоенТВ» брали студентов, — вспоминает он. — Эта работа стала отрезвляющим холодным душем. Дело в том, что я считал, что в госструктурах не могут же дураки работать и они знают, как лучше. Я на тот момент уже многое умел. Прихожу на «ВоенТВ» — и понимаю: не то что меня ничему научить не могут, еще и я могу их научить. Многие там были дико некомпетентными. Это, конечно, меня сильно фрустрировало, как и зарплата — от 400 до 700 рублей. Я тогда снимал жуткую раздолбанную комнату в квартире с хозяином. Это было ужасное время.
Через 10 месяцев Илья уволился и устроился режиссером на ОНТ, куда изначально и стремился. Зарплату там предложили вдвое больше, парень предвкушал, что работа уж точно будет интересной.
— Канал мне казался чем-то невероятным. Для меня он был правопреемником российского телевидения, «Первого канала». И я проецировал это еще и на уровень профессионализма, — объясняет Илья. — Думал, что с ресурсами ОНТ смогу сделать что-то прикольное, что вот это будет режиссерская работа, у меня были идеи проектов. Но там, как во всей Беларуси, плановая система. План утверждается заранее, за полгода. И потом ты [со своими идеями] не можешь туда влезть. Вот такая бредовая система.
Это далеко не единственная проблема, с которой столкнулся Илья на ОНТ. Он говорит, что может перечислять их часами. Парень разочаровался и выгорел спустя полтора года. Последней каплей стало распоряжение тогдашней главы Администрации Лукашенко Натальи Кочановой.
— В 2019 году началась предвыборная история. Они хотели подрядить меня на серию пропагандистских фильмов про каждое министерство, про каждую социально значимую профессию, — говорит Илья. — Я сказал: мол, давайте сделаем один, а там посмотрим.
В итоге Илья снял фильм о медиках. Одним из героев стал только что назначенный министр здравоохранения — онколог Владимир Караник.
— Тогда он показался мне довольно адекватным, приятным человеком, — вспоминает собеседник. — Мы прекрасно поболтали, погуляли по Гродно (родной город Владимира Караника. — Прим. ред.), где мы его снимали. А потом у нас был такой сюжетный поворот, что, оказывается, он стал новым министром. В общем, мы слишком хорошо сняли Караника. Можно догадаться, что было дальше.
Режиссерская версия фильма Кочановой не понравилась.
— Прямым текстом было проговорено, что он выглядит слишком круто. А у нас, мол, выборы Лукашенко, а не Караника. Надо ли говорить, что у меня волосы встали дыбом, я не знал, что там такая степень абсурда. Я тогда сказал начальству, что не буду исправлять этот фильм. И очень обиделся на такую цензуру.
Но поскольку сроки горели, Илью уговорили помочь с переделкой, пообещав хорошую премию — 1000 рублей.
— В итоге формально заплатили 200, — отмечает мужчина. — В общем, я свою работу как монтажер сделал, но заявил, что не хочу, чтобы мое имя было в титрах (кстати, половина команды тоже так решила). Но это пожелание не учли. Тогда я просто ушел.
«Я был „невсетакоднозначником“. Причем не только в отношении России и Украины, а всего на свете»
Работа на ОНТ как раз и стала периодом, когда Илья отошел от активной поддержки «русского мира». В Минске он перестал смотреть российский телевизор — и это сделало свое дело.
— Русскомирские нарративы поутихли, эмоции улеглись, и стали возможны рассуждения, — объясняет мужчина.
Еще тогда он занимался кино, общался с образованными интеллигентными людьми. И их ответы на его вопросы сильно расходились с тем, как он привык думать.
— Принимать это было очень сложно. Но, наверное, один из моих главных талантов — я умею признавать неправоту и проигрывать. И это сыграло важную роль. К моменту ухода с ОНТ я был «невсетакоднозначником». Причем не только в отношении России и Украины, а всего на свете. Я был разочарован во всем. И хотя еще транслировал русскомирские нарративы, но лишь потому, что мне было очень тяжело смириться с тем, что был неправ. И не просто неправ, а поддерживал абсолютно ужасные вещи. У меня два года на все это ушло, наверное.
При этом к Лукашенко Илья продолжал оставаться лояльным.
— Я на тот момент всем говорил, что, если у меня есть вопросы к власти, я сам задам их ей, а не пойду на площадь. Типа политика не делается на улице, — объясняет он.
После увольнения с ОНТ Илья стал работать в команде блогера Влада Бумаги. Радовался, что теперь не нужно будет заниматься политическими темами.
— С конца 2019 года и до 10 августа 2020-го я был таким политическим нигилистом: издевался над властями, над теми, кто выходил на протесты. К Украине и России тоже отношение поменялось. Я всех считал идиотами и уродами.
«У меня была установка: хочу пересидеть этого урода. И я принципиально не уезжал»
Илья говорит, что наступивший ковид настроил его еще больше против беларусских властей, но переломным стало 10 августа 2020 года. Голосовать 9 августа он не ходил, вечером лег спать, а утром был в шоке и возмущении от видео и фото насилия.
Он вышел к метро «Уручье», где собрались такие же шокированные произошедшим. Когда друзья сообщили, что в их сторону едут микроавтобусы, Илья начал предупреждать людей, чтобы уходили.
— Когда омоновцы приехали, все начали разбегаться. Я побежал домой, увидел, как бабушки, тетушки открывали подъезды и пускали людей. Увидел эту солидарность — и тоже спрятал у себя в подъезде и в квартире несколько человек. Они отсиживались у меня чуть ли не до двух часов ночи. Я выпускал потом их по одному. Мы, конечно, слышали взрывы, примерно понимали, что происходит. Когда все ушли, я налил себе стакан виски, выпил его почти залпом, сполз по стене и понял: ну все, кажется, я выбрал сторону.
В следующие две недели, по словам Ильи, он избавился от установок, которые ему годами навязывала пропаганда. В том числе — от негативного отношения к бело-красно-белому флагу из-за того, что якобы его использовали фашисты на оккупированных территориях.
— Для меня он был окрашен нарративом «змагарства» почему-то в негативном смысле, а оппозиционных беларусов я называл «сведомитами». Я даже не помню, откуда взялся этот негатив. Думаю, дело в общем отношении власти: вечные «змагары», «свядомыя» были как-то естественно вбиты, вшиты в меня — наравне с уничижительным отношением к беларусскому языку. Притом что я беларусский язык неплохо знал, учил, он казался мне красивым. Но «мужыцкая мова» и все такое, — вспоминает Илья.
И если сначала, говорит, шел на протесты с сомнениями и вряд ли смог прокричать «Жыве Беларусь», то ближе к концу августа они исчезли, как и русскомирское убеждение.
— Путин в 2020-м казался адекватнее Лукашенко. Думаю, желание, чтобы Россия помогла, исходило от безысходности — просто чтобы хоть кто-то вмешался. Даже мои друзья, уже тогда оппозиционно настроенные и беларусскоязычные, говорили: пусть бы уже хоть Россия пришла, лишь бы не этот упырь. Но это быстро прошло. Первое же высказывание про протесты Лаврова — и я такой: «А, все, до свидания».
После подавления протестов Илья продолжал жить и работать в Беларуси.
— В стране уже совсем было плохо, но у меня была установка: хочу пересидеть этого урода. И я принципиально не уезжал. Хотел, если появится окно возможностей, быть на месте и помочь, — вспоминает он. — И это окно, собственно, открылось, когда началась война.
В первые дни Илья почти не спал, пытался помочь друзьям выбраться из Украины, координировал их выезд.
— Не думаю, что я сильно помог. Скорее, себя успокаивал, — признается он. — И вот спустя три дня таких действий в слезах, соплях и шоке я вышел на протест во время референдума. Я шел к своему участку с полным пониманием, что домой не вернусь. Надел обувь и одежду без ремней и шнурков, взял чистый телефон. Да, домой я не вернулся.
Илью осудили на 15 суток. Он провел их в ЦИП на Окрестина и в могилевской тюрьме. После освобождения, увидев, что Украина продолжает сопротивляться, он еще больше поверил: это шанс и для беларусов.
Из страны Чабовскому пришлось уехать спустя два месяца после начала войны: он работал над проектом «ЧинЧинЧенэл» и понимал, что рано или поздно его задержат. Илья перебрался в Грузию, где волонтерил — помогал украинским беженцам и россиянам, уезжавшим из-за несогласия с войной.
Спустя три года переехал в Польшу и продолжает поддерживать Украину.
— Когда меня спрашивают, поддерживаю ли я Украину, я всегда уточняю: в чем? Потому что, если бы не было войны, аннексии Крыма и Донбасса, мне, в общем-то, было бы без разницы, что у них происходит. Украинцы сами разберутся, чего хотят в своей стране, — рассуждает Илья. — Я поддерживаю Украину исключительно в борьбе с Россией. Хотя бы потому, что у нас общий враг. Да и помогать жертве — всегда правильно.
О трансформации своих взглядов Илья не жалеет, несмотря на то, что из-за этого ухудшились отношения с родителями.
— Мы с родителями очень сильно поругались, когда началась война. Просто жутко. Они мои взгляды не поддерживают, но готовы понять — наверное, из некоего снисхождения. Мол, молодой, зеленый, еще не набрался опыта, ничего не понимает, — говорит он. — Но я не жалею. В плане следования своим принципам я не поменялся. Я всегда искал правду и был готов поступиться личными выгодами, чтобы поступить правильно. Другое дело, что я долго разбирался, что такое это «правильно».
По словам Ильи, сейчас у него больше нет внутреннего противоречия и ощущения камня в груди, когда он думает о политике.
— На любой вопрос самому себе я теперь могу найти логичный ответ — без теорий заговора, без оговорок из клише вроде «не все так однозначно» или «всей правды мы не знаем». У меня больше нет внутренних противоречий, которые мучили меня годами. Я наконец могу быть уверен в своей правоте. И еще важный момент: я не жалею потраченного времени, потому что дошел до всего своей головой. Мне не стыдно говорить, что я был «русскомирцем». Потому что нас определяет прежде всего наш выбор.
